Читать книгу - "Стервочка Лиса - Лана Муар"

проломит своим весом кровати на первом этаже. Я улыбаюсь, представляя эту картинку, она так явственно стоит у меня перед глазами, что киваю и снова повторяю уже констатируя:

– Мы обязательно приедем, Паш.

На обратном пути мы с Борей отходим к стене, пропуская двух санитарок с тележками, нагруженными мешками, от которых пахнет больничной прачечной, и потом спускаемся по лестнице в реанимацию. Я иду по коридору, практически не замечая ничего вокруг, но затылок начинает покалывать от чьего-то пристального взгляда, а на шее плотно кучкуются пугливые мурашки. Обернувшись, замечаю женскую фигуру, стоящую в единственном неосвещенном закутке, и без капли сомнений в голове проносится имя. Ирма. Я узнаю ее, ещё не рассмотрев силуэт и лицо, а она делает шаг, останавливаясь на границе света и тьмы, усиливая и без того пугающий эффект. «Телохранитель отца,» – слова Елисея мне сейчас кажутся не совсем точными. Скорее всего, телохранитель – ее вторая специальность, а первая тоже связана с телами, только отличается от первой кардинально.

– Боря погуляй минутку, – бросает Ирма с едва заметным акцентом, по которому сложно сказать откуда именно она приехала, но еще можно понять, что здесь живёт давно и успела обрусеть.

На ней похожая шляпка с вуалью, похожий костюм, как в тот самый день, когда мы с Елисеем ждали, как оказалось, ее. Я отмечаю это на подсознании, боязливо делая шаги к пугающей меня одним своим присутствием женщине.

– Девочка, послушай бесплатный совет. Не всегда обладание чем-то даёт право этим пользоваться.

– Не понимаю о чем вы, – едва ворочая языком, лепечу ей в ответ, прекрасно понимая куда она клонит. Но я не отдам печатку никому кроме Елисея. Даже ей.

– Глупая и наивная, – смеётся Ирма, небрежным движением руки поправляет свою шляпку и уже через мгновение в мое горло упирается кончик ножа. – Если я захочу забрать то, что тебе не принадлежит, ты меня не остановишь. И никто не остановит, – она щелкает длинными пальцами, смотря мне в глаза, и я вздрагиваю, что вызывает только кривую ухмылку на тонких губах. – Боишься. Правильно делаешь, девочка. Страх для тебя – лучшее лекарство от глупых, необдуманных поступков, а ты, Боря, убери свою пукалку. Не строй иллюзий. Я перережу девчонке горло и всажу пулю в твой лоб раньше, чем ты догадаешься почему жмёшь на курок, а выстрела нет.

– Забава Андреевна? Черт, простите, хозяйка, я выстрелю, если вы прикажете. Только… пуля вас заденет, – Бык щелкает предохранителем, и у меня по спине сбегает вниз липкий, холодный пот, а взгляд трусливо опускается.

– Хозяйка? – бровь Ирмы приподнимается в надменном, наигранном удивлении, а улыбка на губах превращается в оскал хищницы. – Не рано ли ты примерила на себя роль хозяйки чужого дома, девочка? Знаешь ли, в чей дом вошла, чтобы требовать чести называться хозяйкой?

– Хозяйка? – голос за спиной ждёт, почти требует ответа, но я осторожно мотаю головой, чувствуя как кончик ножа неотрывно повторяет мое движение.

– Боря, опусти пистолет, она мне ничего не сделает, – вот только голос предательски срывается, а Ирма медленно приближает свое лицо к моему, почти касаясь вуалью кончика носа:

– И почему же ты так в этом уверена, глупая девчонка?

– Кулон, – выдыхаю я и, протолкнув застывший комок в горле, изображаю жалкую ответную улыбку. – Ты мне ничего не сможешь сделать, Ирма. А если и сделаешь, то тебе не жить. Боря, позвони Лайку, скажи, что Ирма угрожает мне и я приказываю ее убить, как убьют любого, кто угрожает обладателю печатки, – подняв вверх дрожащую ладонь, припечатываю, – Давай, Ирма. Это ведь ты привезла Елисею печатку и подставила его. Ты подвергла опасности жизнь Елисея.

Я откровенно блефую, выдавая желаемое за действительное, но в глубине глаз Ирмы вспыхивает шок. Именно шок, а не удивление или насмешка над моей ошибкой. Она шокирована тем, что я знаю, но не может понять откуда. А если мне все рассказал Елисей, то сейчас ее нож ласкает кожу человеку, которому доверяет сын ее хозяина. Но чего не занимать Ирме, так контроля над собой и своими эмоциями. Секундная искра гаснет, заволакиваемая непрошибаемой ледяной холодностью и отрешенностью. Только мне хватает этой подаренной секунды. Я уверена, что она привезла тот узкий конверт, потому что видела своими глазами. А в нем лежало оно – проклятое кольцо. Она! И я сама удивляюсь, когда из моего горла вырывается клокочущее яростью:

– Ты…

Ирма едва успевает убрать нож, когда я делаю резкий шаг в сторону, и на его кончике остаётся алеть крохотная капелька, от вида которой мой голос наливается ненавистью и силой:

– Кто тебя прислал? Отвечай!

– Нет, – с усмешкой на лице Ирма прячет нож в рукаве, смахнув мою кровь белоснежным платком. – Девочка, ты ещё не поняла в какую игру решила сыграть. Но все же дам тебе совет, эта ноша – ее взгляд безошибочно находит перстень на моем пальце, – тебя сломает раньше, чем ты успеешь пискнуть. Верни ее тому, кто знает правила игры. Только не ошибись с выбором.

Развернувшись она бесшумной походкой пошла по коридору, а я никак не могла заставить себя дышать. Ёжики ушастые, хоть вы скажите мне во что я вляпалась? Только ушастики забились куда-то так глубоко-глубоко, что мне при всем желании было не расслышать трусливого шуршания их иголок.

Я честно попыталась сохранить каменное лицо, но стоило только переступить порог отделения реанимации и отсечься дверью от общего коридора, мои ноги припустили в сторону палаты с такой скоростью, что Бык едва успевал топать следом. Влетев в палату, я захлопнула дверь, прижимаясь лбом к потрескавшейся краске, и нервно рассмеялась. Вот уж труханула, так труханула. Хуже бассейна, будь он неладен.

– Кому-то надо бессмертия поискать, – хихикнула я, смотря на свои трясущиеся пальцы.

– Извините?

– Это я себе, – ответила я, повернулась и завопила, как резаная, не ожидая увидеть в палате ни одной живой души кроме Елисея и, спящей до моего визга, Виктории. – Вы кто? – на ультразвуке провопила я и вместо ответа получила в лоб дверью.

Ну что ж вы за люди-то такие, а? Мыча благим матом на трех гоблинов-переростков, ввалившихся с оружием на изготовку, тех самых, которые за всегда готовы крошить, убивать и с ноги открывать двери, я отвесила смачный пендаль Лайку – он, Штирлиц, без вины виноватый, меня приласкал, отвесила оплеуху Быку и отобрала пистолет у Дюка, чтобы приложить к, назревающей вырасти до размеров ананаса, шишке. А когда следом в палату влетела переполошенная медсестричка и грохнулась в обморок при виде меня со оружием в руках, я только тихонечко констатировала:

– Писец обыкновенный. Прошу любить и жаловать.

Виктория негромко рассмеялась, неуверенно поднимаясь с постели на ноги, следом прыснула я, а там уже и трое гоблинов подхватили. Лишь девушки, стоящие у объемной сумки смотрели на нас, ржущих, и никак не могли понять причины для веселья.

– Забава, это Лера, Маша и Лика. Девочки, Забава, – представила нас Миронова, подошла ко мне и опустив ладони на плечи мягко подтолкнула вперёд. – Присаживайся, тебе нужно поесть. Девочки.

– Да-да-да, – засуетились они, вытаскивая из сумки термосы, баночки, контейнеры, завёрнутые в полотенца.

Боря с Денисом организовали подобие стола из двух тумбочек, сдвинутых друг к другу, пока Виктория с Лайком приводили в чувство медсестру. Я не слышала, что именно они ей говорили, но по удивленному и внезапно понимающему взгляду, почувствовала, что девушка, в принципе, претензий не имеет, а если и имеет, то минимальные. Мне было не до нее. Ощутив запах домашней еды, мой рот наполнился слюной, а в желудке жалобно засосало. Супчик, картошечка, котлетки, салатик… Только сейчас, увидев еду, я вспомнила, что в последний раз ела черт пойми когда и до ужаса хочу есть. Все эти больничные пирожки и бурда под громким названием кофе, которые в меня впихивали чуть ли не силой, лишь гасили голод, но не насыщали.

– Давай, покушай, моя хорошая, – осторожно произнесла одна